Katia Lexx (katia_lexx) wrote,
Katia Lexx
katia_lexx

Category:

"Стыдно быть несчастливым". Памяти Александра Володина.

Александр Моисеевич Володин

Александр Моисеевич Володин (Лифшиц) - российский драматург,сценарист,поэт (1919-2001)


Я ни разу не видел глаза своей матери. Она умерла в Минске. Отец женился на женщине, которая поставила условие: без ребенка. Я жил у дальней довольно богатой родни на правах бедного родственника. В школе мне собирали как неимущему на ботинки. Когда ходили смотреть “Чапаева”, за меня скидывались по десять копеек. Я постоянно страдал от унижения.
В благодушном подпитии отец иногда давал деньги,и я бежал в театр. Другой радостью были книги. Они помогали на время забыть свою безрадостную жизнь. А еще я любил духовой оркестр. Не только в парке замирал от восторга у музыкальной раковины, но и за похоронной процессией готов был на кладбище топать, только бы музыку послушать.

В пятом классе меня "для количества" приняли в пионеры, но и тут мне не повезло. Летом, чтобы не путался под ногами, отец отправил в пионерский лагерь. Я взял в лагерь открытки любимых артистов и однажды приколол над своей кроватью фото Качалова.Фото увидел пионерский вожатый и уже на другое утро при полном лагерном построении с меня торжественно сняли пионерский галстук за приверженность к старому режиму.Другие ребята портреты Ворошилова, Буденного вешали, а я прицепил буржуя в шляпе.

Я мечтал почему-то о деревне, заваленной снегами, где небо ниже над землей, чем в городах... Кончил полугодичные учительские курсы, 18 рублей хватило до Уваровки, недалеко от Москвы. Там меня взяли учителем — сразу после десятого класса. В первый же день напоили, и началась такая грязь... Все стучали друг на друга и требовали того же от меня. А, думаю, хрен с ним, пойду в армию — пусть там решают, что делать со мной.

Перед самой войной меня чуть не растреляли.Я сбежал я в самоволку, на свидание. В то время как раз маршал Тимошенко издал указ: если рядовой не подчиняется приказу офицера, тот может “воздействовать физически”. По морде. Если же боец вновь не подчиняется, офицер имеет право стрелять.Я напоролся на капитана Линькова. “Боец, стоять, кругом!” Но, наверное, устаешь от долгого унижения. “Что, стрелять в меня, сука, будешь? Ну и стреляй!” И я пошел. Конечно, он не выстрелил.

Однажды я нечаянно услышал, как мой троюродный брат-красавец сказал: “Интересно, Шурика сможет когда-нибудь полюбить женщина?” А я на днях по телефону познакомился с одной девушкой,она перепутала номер, мы долго разговаривали и она предложила встретиться. Я взял маленькое зеркальце, посмотрел на себя в профиль и понял: не сможет меня полюбить Женщина в белом, как снежная королева, такая прекрасная, что я могу только боготворить ее издали...именно такой представилась мне та девушка по телефону.
И я говорю: не надо встречаться. За четыре дня до призыва! Вы, говорю, придете вся в белом, прекрасная, а я — вы не знаете, что увидите... Словом, полный идиот... Болван, точнее. А она в ответ: да не такая уж я белая и прекрасная, я как раз черненькая, маленькая. Ну мы и встретились. И вот призыв. Женщины провожают нас, бегут за грузовиками, плачут. А моя некрасивая не плачет. Кричит на бегу: “Видишь, какая у тебя будет бесчувственная жена!”

В армии дисциплина была железная. Немецкая. Мы ж дружили с Германией. Брали пример.
Не было ни техники, ни обмундирования, ни подготовки.Все заменяла страшная дисциплина. Страшная и глупая. Нас не учили стрелять, не учили ползти по болоту с полной выкладкой, а учили шагистике и послушанию. Не было салаг и дедов. Все одинаково унижены и одинаково мечтают о свободе. Потом, во время войны, рядовые стреляли в спину ненавистным офицерам... А на срочной службе мы жили ожиданием, когда же кончатся эти два года. Но за вторым годом пошел третий, четвертый, пятый...
В один день нас повели в Дом Красной армии смотреть кино. А я потихоньку сбежал посмотреть на людей, честно говоря, на женщин... И вдруг ребята валят — счастливые, обнимаются и кричат с восторгом: “Ура! Война!” Начало войны означало конец службы . Идем на запад, увидим другие страны, две-три недели — и мы, конечно, побеждаем. Но прошло не две недели. И нашего командира, который был похож на Наполеона и которого мы обожали, расстреляли. Потому что он понимал: не мы самая сильная армия в мире и свободы никакой нет...

Раньше мы думали,что казарма - это ГУЛАГ, который окружает свободная страна...
И только на войне я понял,что вся страна — ГУЛАГ.
В какой-то миг я увидел: это война с марсианами. Мы сидим на линии обороны, над нами летят какие-то огромные воздушные сооружения. Тихо-тихо. А там где-то, сзади, приглушенные взрывы. Они стреляли из автоматов. А мы из винтовочек. А потом открылось самое страшное. Мы не вперед шли, не на запад, а на восток! Мы были в окружении. И долго-долго мы прорывались. И сколько было дезертиров! И не одолеть этих марсиан.
Война миров. Проходишь деревнями — и только обгорелые печки. И ребята, теряя головы, бросались в магазины, хватали бутылки, пили, пили, хватали из касс деньги, деньги, деньги... Но когда доходили до большой, трудной реки — эти деньги выкидывали, они были тяжелые. А крестьянки давали нам молоко за так...

Мне говорил Василь Быков: “Думаешь, кто такой Матросов? Нашли пьяного солдата и бросили на амбразуру...” Много было вранья. А правда была вот какая: “Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины. Разрыв — и лейтенант хрипит, и, значит, смерть проходит мимо. В своих разляпанных сапогах ты сейчас побежишь в атаку по полю, где вперемешку лежат враги наши заклятые и мы, прекрасные. Мой лучший друг Суродин с горьковского завода остался там, на поле, откуда меня вынесли: я видел, как он лежит на животе и в спине у него воронка. Насквозь. А мы — вперед, вперед, и все вперемешку, и страшная, разрушительная радость, когда смерть берет не тебя, а другого... И уже глотки раскрываются, чтобы кричать, чтобы они там, далеко, испугались: сколько нас, какие мы страшные... Я люблю одну строчку Тарковского: “И влился голос твой в протяжный и печальный стон “ура”... Мы кричали “ура” тенорами..
И радость от того, что “смерть опять проходит мимо”, всегда сменялась чувством стыда. Стыдно. Жалость и стыд. Вот что я вынес с войны.

Когда закончилась война,появилась уверенность, что жизнь будет прекрасной. Мы вернулись в победившую страну — и это было торжество. А потом распинали Зощенко. Я был на этом собрании. Он начал было каяться... И вдруг закричал: “Не мучайте меня! Дайте мне спокойно умереть!” Все сидели, как на похоронах. А Меттер и я — захлопали. И Симонов сказал: два товарища в задних рядах присоединили свои аплодисменты к аплодисментам английских буржуазных сынков. Тогда я понял все. Я понял больше, чем понимал народ своим массовым сознанием — глупым и уродливым.

Почему ветераны, обманутые, обесчещенные, униженные, так горячо поддерживают коммунистов?
Им трудно смириться с тем,что жизнь клали за дерьмо,которое потом вылезло из всех щелей. Лучше сдохнуть, чем признаться себе в этом.

Я преклоняюсь перед моим старшим сыном. Я даже не пишу ему писем. Я не могу спорить с ним. Рядом с Володей я, как в зоне какого-то мощного интеллектуального излучения. Трудно быть в слишком большой близости от светила... Он мог бы сказать обо мне так: “Писатель, временно известный в районе Касриловки”...
Высокое мнение о себе для меня — самое отвратительное качество. Неуверенность в себе — самое понятное и близкое мне чувство.
Никогда я не верил в себя. Мне стыдно за все, что я написал. Я не хотел давать Товстоногову пьесу “Пять вечеров”, “Фабричную девчонку” в “Современник”... Просил Олега: выброси в помойку и дай слово, что никому не покажешь! Всю жизнь я прожил в стыде, в неловкости, в неуверенности: не получилось, скучно, бездарно, никому не интересно... Вот это мне оставила война. Как будто кого-то все время обманывал, все время лицедействовал.

Я знаю, что не достоин наград. Их дают не за то, что хорошо написано! Время пришло — вот и дали!
Мне на минное поле ступить было легче, чем на огромную сцену Большого театра, когда вручали “Триумф”. Путин, вся элита... Что я нес! Кричал что-то про старый-престарый рассказ Битова “Пенелопа”... Потом не мог найти ступенек: все одинаково залито алым, я спотыкаюсь, возвращаюсь назад, чувствую себя полным идиотом... Полунин мне сказал: ты отнял у меня роль, я хотел сыграть маленькую клоунаду, но после тебя это уже невозможно.

Володинские женщины В русской литературе есть тургеневские, есть чеховские,а есть мои.
Меня волнует в любой женщине то, что я могу преклоняться перед ней. И то, что я могу жалеть ее. Преклонение и жалость — вот это меня поражает в женщине мгновенно. Когда я первый раз пришел в свою забегаловку, одна разливальщица меня спросила: "А закуска?" Я сказал: "Ваша улыбка". И она мне улыбнулась
Я бы мог влюбиться в свою героиню Ящерицу. А кроме Ящерицы я люблю телеведущую Светлану Сорокину. Я не знаком с ней, не встречался, не выпивал, но любить ее я все равно буду.

Нечаяенные радости. Вот недавно иду по улице, вдруг какая-то женщина навстречу: "У вас пуговицы неправильно застегнуты".— "Какие?" — "Да все". И начинает мне их перестегивать снизу вверх. А потом доходит до последней, видит мое лицо и говорит: "Так вы — Володин?!" Через несколько дней она мне позвонила: "Вы меня не помните? Я вам пуговицы застегивала". И у меня на полдня настроение наладилось. А может, от коньяка...

Мое главное счастье в том, что дети мои счастливы. Что они преуспели в своей математической работе, что они любят друг друга, что младший женился на хоккеистке. Он - в меня, унаследовал мою неуверенность, сомнения. Когда он написал свой реферат в разные университеты, он звонил: "Папа, я все плохо написал", а его пригласили сразу во все. Ему с девочками как-то не ладилось, он все говорил: "Мне американки не нравятся, я им тоже". И вдруг звонит: "Папа, у меня появилась девочка!" "А кто она?" — "Хоккеистка". Видимо, это неслучайно. Когда его мама умерла и он поселился у меня, ему жилось грустно. Я водил его на хоккейную площадку, чтобы он как-то поверил в себя.

Не люблю в людях самовлюбленности, высокомерия, самодовольства, неоправданной уверенности в себе. Не люблю людей, думающих, что они безупречны, волевых людей без совести и душевных мучений, которые готовы взять в свою власть другого человека.

"Не могу напиться с неприятными людьми". Мне было легко пить с Ефремовым.С "Современником". С абсурдистом Олби.Не пил ни разу с Сашей Абдуловым. Я видел его в картине, где он играл киллера так, что я из всех героев больше всего полюбил киллеров. Хотел бы с ним напиться.И еще с Янковским. Но это кумир всех времен и народов.

Помните“Снежную королеву”? Где девочка Герда нашла своего мальчика, растопила его сердце, и они, счастливые, уехали в свой Солнечный Узбекистан. Мне всегда было жалко Снежную Королеву. Мою одинокую в белом, о которой все мечтают, но никто никогда ее не полюбит.

по материалам Алла БОССАРТ и Марины ДМИТРЕВСКой.
Subscribe

promo katia_lexx june 30, 2010 19:11 48
Buy for 100 tokens
В Канаде проживают 34 млн человек Канадские ученые пришли к выводу, что употребление марихуаны способствует росту новых мозговых клеток. Папа Римский Бенедикт XVI сообщил, что канадские законы противоречат канонам Католической церкви, и обвинил политиков этой страны в том, что они игнорируют…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments